Календарь лесного озера
«Рыбалка – это не увлечение, не привычка и, тем более, не просто желание заняться чем-нибудь в свободное время.
Рыбалка сродни поэзии: это – состояние человеческой души».

Календарь лесного озера

Календарь лесного озера

В разные времена года приходили мы к Озеру, и редко, когда оно отпускало нас с пустыми руками. Да и случалось ли вообще такое? Россыпью ли клюквы на моховищах, полуведром ли красноперых окуней, щукой ли, но гостинец от Озера был. В моховых низинах широко и щедро лежат черничники. На буграх в тени папоротника запотевают росой крепкие грибы-боровики. Вечерами над парной водой мелко сеется мошкара, горят долгие летние закаты, пахнет багульником, а на луговинах — теплой земляникой.

В это время мы ловим жерлицами-рогульками крупного окуня. Наши рогульки, в отличие от более распространенных тальниковых развилок, винипластовые. Леска с них сматывается свободней. Они тяжелее, не так раскачиваются на ветру и не так убалтывают живца.

За два дня можно поймать лишь десятка два горбачей, но зато каких! Случается, на живца-окунька попадает окунь больше двух килограммов. Килограммовые же не редкость. Это светлые горбатые рыбины, живущие, видимо, на песчаных плесах.

Но чаще живцов давят жадные трехсотграммовые окуньки. Они выходят прямо из-под берега, пронизанного корневищами, и торопливо хватают живцов ближних жерлиц, выставленных на кромке кувшинок. Схватив живца, окунь стремится вернуться под берег. Вздрагивает шест жерлицы, гнется, пружинит тонкой сосновой вершинкой. Леска срывается с расщепа и, сухо шелестя, слетает с рогульки. Эти окуньки редко разматывают леску до конца и чаще сходят с крючка, обшаркав живца, словно мелкой теркой. Но случается и выпутывать из кувшинок упирающегося окуня, из пасти которого торчит хвост, немногим меньше его собственного.

Пойманную рыбу мы храним подо мхом. В тенистой низине поднимаем пласт сфагнума и укладываем окуней, слегка подсолив им жабры. Если даже в самую жару засунуть руки под мох, они стынут там, как в осенней клюквенной кочке. Окунь очень крепок на порчу, и если его выпотрошить, то пролежит так и неделю, потеряв, правда, сочность мяса.

Когда перевалит за вторую половину лета, на жерлицы и блесну начинает ловиться щука. Не всегда и не всем попадается она, золотистая и по-озерному крутая в загривке. Если ставить себе целью непременно поймать щуку и именно спиннингом, то несравнимо проще сделать это где-нибудь на ближней речке или на Волге. Озеро же строго к каждому новому человеку, особенно к торопливому на грубое слово и злое дело.

В тихие последние дни бабьего лета окунь выходит от берегов на озерные плесы и жирует перед зимой. Мы ловим его поплавочной удочкой с мормышкой.

Ночи в это время ослепительны от громадной луны и множества звезд, отражающихся в тихой воде Озера. Иногда звезды падают, чертя быстрый след, но всегда неожиданно, так что не успеваешь загадать желание.

По утрам с болот ползут седые туманы, пахнущие ледяной водой, настоянной на клюкве. В это время можно услышать рев лосей, если только отойти подальше по просекам и старым лежневкам: на ближних болотах много людей, собирающих клюкву и перекликающихся между собой, часто напрасно, без необходимости.

С установлением ледового покрова мы снова навещаем Озеро. Поправляем крышу землянки, выкладываем ее сосновыми жердями и мхом. Подремонтировав жилье, ловим со льда окуней, бегаем по льду к жерлицам-флажкам, изредка снимая с них некрупных щук. Слушаем, как трещат на закате деревья от мороза и ухает матереющий лед. Наверное, в это перволедье сын Димка и назвал Озеро озером своего детства. Нас было двое, я и мой старший сын. Мы просто стояли и смотрели на Озеро. Луна лежала на прозрачном льду, словно в черной бездне, и одновременно горела над нами. Под ней темно и хмуро стоял сосновый бор на противоположном берегу. На изломе берега серебрился инеем камыш, впаянный в лед. Озеро светилось неярко и зыбко. Лежала на нем лунная дорожка. Было морозно, тихо, а на сердце — какая-то сладкая тоска, о которой не хотелось говорить вслух. Мы повернулись и ушли в землянку: греться у печки, пить крепкий чай и слушать приемник.

С весенними оттепелями мы возвращаемся к Озеру. Путь сюда я открываю один или с напарником-приятелем. Со случайными людьми в лямку не впрягаюсь. Лучше уж одному заночевать у Озера.

Первые после зимы встречи с Озером — большая трата сил. Надо пробиться к месту по рыхлому лесному снегу. Откопать землянку, заготовить дров на долгую ночь. И случается, что застаешь Озеро еще спящим. Вяло поклевывает мелкий окунек. Жерлицы могут простоять два дня без единого подъема. И только белая тишина кругом. Лишь пара воронов изредка облетит кругом. А ночью жадно гудит пламя в печке, потрескивает сухое смолье. Лунный свет падает в оконце, мурлычет приемник в изголовье. Оплывает свеча и тает, становится лужей стеарина. Встаю и зажигаю светильник. В углах недовольно шевелятся тени, уползают под нары. Кажется, что сейчас они зашипят, зашамкают. От тепла просыпается бабочка и сонно тычется в бревенчатые стены, потом бьется на стекле, сухо и настойчиво. С Озера порывами приходит ветер, и от его прикосновения вздыхает лес. Под эти негромкие звуки хорошо засыпать.

В следующий раз я приезжаю с сыном. Ему везет. Случается, что за те же два дня мы ловим на жерлицы с десяток некрупных щук да в довесок несколько килограммов окуней. С такой удачи Димку не берет и мороз, на редкость злой не ко времени. Из Чебоксар по радио говорят, что по Чувашии минус двадцать шесть. Это у них, у соседей. Нас же, в низине, наверное, еще сильнее обожгло утренником. Но Димка только алеет щеками и весело дергает окунишек.

А к полудню — хоть раздевайся. От весеннего солнца надо льдом струится марево. Снег тает, шурша и опадая в темные лужи.

Проходят недели, и мы приезжаем уже с Женькой. К этой весне он подрос, хотя все равно маленький и смешной в зимней неуклюжей одежде, с рюкзаком на спине. Женька удивительно терпелив и не ноет, когда трудно, но, в отличие от старшего сына, он не рыболов и быстро теряет интерес к сидению над лункой. Скорее он поэт и романтик.

Озеро, сразу его раскусив, не дает ему рыбу, а заодно и мне — его отцу. Я большей частью отвечаю на Женькины философские вопросы и, разбрызгивая лужи на льду, бегаю к жерлицам.

Флажки поднимаются и машут на ветру, как сумасшедшие. Я уже потерял счет этим пустым подъемам и подозреваю, что Озеро напустило на жерлицы стаю пучеглазой окуневой шантрапы, обнаглевшей от талой воды.

За всю рыбалку мы не поймали ни одной щуки. Зато нам повезло в этот раз с погодой. На ярких утренних и вечерних зорях мы ловили окуней, спорили у костра, вдыхали запах сосен, слушали, как падают капли с крыши, и пили березовый сок.

Ночью по землянке ходили землеройки. Я будил сына, чтобы показать их ему, но Женька спал крепко, как спят честно поработавшие люди.

Задолго до рассвета, по-темну, я выхожу из землянки и смотрю на восток. За березняком чуть светлеет небо, тронутое снизу прозрачной розовой акварелью. Выше краски размываются и пропадают во тьме, где еще холодно мерцают звезды. Издалека едва слышно раскатывается по сосняку ранняя песня глухаря. Сюда она приходит искаженным отзвуком. Слишком далеко до тока. Я скорее слышу эту песню памятью. И ушел бы сейчас туда, но, боюсь, не успею обернуться до пробуждения Женьки. Может испугаться мальчишка, оставшись в лесу один.

Сажусь на бревно у кострища и вспоминаю, как брели когда-то с отцом моховыми болотами, по пояс в воде: шли по просекам к глухариным токам. Черпали воду прямо из-под клюквенной кочки и варили на бугре уху из принесенных с Озера окуней. Пили водку под старой сосной, закусывали жареной щукой, вдыхали запахи оттаявших моховищ, багульника и теплой хвои. Подставляли лица ласковому солнцу.

А ночью тихо приходили к току и стерегли рассвет. «Чок-чок, чок-чок-чок-чок!» — неожиданно раздавалось вдруг где-то рядом и звонко раскатывалось в борах. Снова: «Чок-чок-чок...», все быстрее, а затем — «Скр-р-ш-ш-ии!»

Под этот заключительный аккорд, когда лесной петух глохнет, мы делали три — четыре подскока по кочкам и снова замирали в ожидании. И так раз за разом.

И вот уже виден силуэт матерого глухаря. Он топчется на сосне, тянет к заре бородатую шею, наклоняет по-куриному голову и снова взрывается щелчками и скирканьем.

В очередной наш приход к Озеру мы уже знаем наверняка, что щука брать не будет. Дело к нересту. Мы сидим на ноздреватом льду и дергаем окунишек, прозванных «конголезцами» за их фиолетово-черный цвет. Жерлицы стоят «для очистки совести».

Как-то сами собой выбраковались, отсеялись у нас все эти красивые и оригинальные типы зимних жерлиц, встречающиеся в журналах. Остались как самые удобные и легкие простые деревянные стойки на подставках, с катушками от пишущей машинки и плоскими пружинками-флажками.

Окунишек мы ловим на желтые мормышки «глазок», с подсадкой мотыля.

Сыновьям надоедает дергать «конголезцев», и они уходят на берег. Оттуда доносятся взрывы смеха. Падает сухостоина, перепуганная сорока трещит, словно из «Калашникова». По лесу идет гул.

Хочу вмешаться, но тут замечаю торчащий флажок жерлицы. Бегу, вглядываюсь: не вращается ли катушка? И вдруг вижу, как жерлицу будто ветром сдувает, одним махом: была — и нет!

Здесь надо пояснить, что стойка этой жерлицы была просто вморожена в лед у лунки, по причине надлома крепления. А подставка свободно прикрывала лунку.

Бегу из всех сил. Тормозя, поскальзываюсь и, падая, хватаю бьющуюся на подставке жерлицу. Будь лунка открыта, только бы я ее и видел.

На леске упруго ходит крупная рыбина. Два или три раза подвожу ее к лунке. Наконец, беру багориком щуку килограммов на шесть.

Краем глаза вижу бегущих ко мне ребят.

— Пап, здесь разве есть такая рыба? — не верят они своим глазам.

— Так вот же лежит.

— Ур-р-а! Поймали! Сорока не выдерживает, срывается с поваленной сосны и улетает прочь, разнося о нас грязные сплетни.

Мы долго еще возбужденно говорим, спорим, ловим окунишек, готовим уху в прокопанной до земли снеговой яме и бегаем к жерлицам. Озеро дарит еще одну, двухкилограммовую, щуку. Щедро оно на этот раз.

Скоро вытает по середине Озера черная промоина, станет рекой посреди сверкающего поля. А там разойдется теплая вода окрест, руша серый лед. Потянутся косяки гусей, обгоняя теплый ветер, и упадут на Озеро белыми хлопьями чайки. Прольются первые весенние дожди, терпко запахнет в борах живицей и прелью. А потом замрет Озеро в летнем сне под шелест камыша. И все повторится.

А.Токарев

Сомовий шабаш

Я давно уже, лет двадцать, веду своеобразный дневник. Материала за эти годы набралось много. Были случаи очень любопытные, но вот поделиться своими мыслями я как-то не решался. Однако сейчас думаю...

Сазаны пришли после плотвы и...пощекотали нервы

Приобрел я новую катушку для удочки и захотелось мне понять, на что способен фрикцион у нее при максимальных нагрузках на леску диаметром 0,12 мм (поводок). Проверить это можно было на...

Счастья всем

Свое озеро я знаю вот уже десять лет. Десять неспешных северных весен прошло с тех пор, как впервые увидел я эту глубокую и совсем еще тайную тогда для меня таежную...

Весенняя техника для голавля

Ранняя весна. Даже очень ранняя для нашего региона. Без дождей, без паводка на нашей реке. Условия, надо сказать, необычные. Но как бы там ни было, а поймать голавля спиннингом надо...

Календарь лесного озера

В разные времена года приходили мы к Озеру, и редко, когда оно отпускало нас с пустыми руками. Да и случалось ли вообще такое? Россыпью ли клюквы на моховищах, полуведром ли...

Калифорнийская сардина

Калифорнийская сардина — Sardinops caeruleus (Girard, 1854). California pilchard, Pacific sardine, California sardine (англ.); pilchard de Californie (фр.); Pazifische Sardine (нем.); sardina del Pacifico, sardina de California, sardina monterey (исп.).